Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев
— Негодяи! Мерзавцы! Я вас! — неистово вскрикивает он, подскакивая к толпе.
— Тише, тише, генерал! — унимает его веселый доктор.
— Что такое! Я их!..
— Тише, вы не Бог, Его же и ветры послушают, ведь это стихии грозные…
— И я вас!
— А! Енерал! — сипит великан с сивой косой, и массивный шест, свистнув в воздухе, ударяется о красивое, молодое тело генерала.
— Ой, негодяи! — стонет генерал.
— А!.. Вот тебе ишшо!.. Нна!.. И мы тоже не левой ногой сморкаемся! и булыжник, в голову величиной, прошумев в воздухе, бьет генерала по ноге, но так, что прекрасный арабской породы аргамак вместе с генералом становится окарач…
— Бей ево! Лови!
И конь, и всадник скрываются… «Улю-лю-лю! Улю-лю-лю!» слышится им вслед. Остается один веселый доктор… К нему радостно бросается какая-то собачонка…
— А! Маланья!.. И ты тут…
— Тут, тут, ваше благородие, — вырастает из земли краснобровый солдат, — только вы-то, Христа-радушки, уходите отселева… Жаль мне вас… Тут у нас хуже Турции, такие визиря позавелись! И не приведи Бог… Уходите, батюшка Крестьян Крестьяныч!
И веселый доктор тоже исчез.
Так прошла ужасная ночь. На утро главная партия защитников Богородицы под предводительством великана с сивой косой и по науськиваниям «гулящего попика» направляется к Донскому монастырю.
Там уже шла ранняя литургия. Амвросий собирался в церковь, как услыхал у стен монастыря говор, неистовые крики и ружейную пальбу. Он понял, что это пришла его смерть, и, как бы прощаясь, взглянул на своего друга. Тот стоял безмолвный, бледный… Из-за стен доносилось что-то очень грозное…
Вдруг в келью вбегает запорожец-служка. Мужественное лицо его бледно, руки дрожат…
— Ваше преосвященство! — вскричал он, падая на колени. — Нехай мене вбьют, а не вас…
— Спасибо тебе, доброе дитя! — со слезами отвечал архиепископ. — Не тебя ищут, а меня.
— Ни, ваше преосвященство! Вы надиньте мий кожух, а я вашу рясу и клобук, та и посох озьму, то воны не пизнают мене и вбьють.
Архиепископ грустно покачал головой, взглянул на образ Богородицы с Предвечным Младенцем, перекрестился и направился в церковь… Запорожец, обхватив его ноги и обливая их слезами, стонал: «Ни-ни, я вас не дам им, не ходить до их, не ходить, не ходить!» — И он волокся за ногами архиепископа, ловя его рясу и рыдая как ребенок.
На дворе слышнее было, что творилось за воротами монастыря. Амвросий на мгновение остановился, взглянул на небо, которое начинало голубеть и розоветь с востока, и, подняв руку, широко благословил своих невидимых врагов, голоса которых звучали как-то глухо, набатно…
Войдя в церковь и поклонившись местным образам, он обратился к стоявшим в церкви и сделал три глубоких поклона на три стороны. Когда из-под черного клобука блеснуло, буквально блеснуло, его бледное лицо, когда бывшие в церкви увидели, откуда исходит этот странный блеск, когда понятно стало, что это кланяется страдалец, которому одна ночь посеребрила волосы, все упали на колени и поклонились до земли с каким-то стоном ужаса и отчаяния. И он, троекратно благословив эти припавшие к церковному полу черные клобуки, тихо вошел в алтарь.
Началось богослужение. Похоронно как-то звучали молитвы служащих, что-то похоронное слышалось и в пении клиров, многие рыдали…
А глухие раскаты все ближе и ближе… Слышно было, как грохнули, выдавленные напором толпы, монастырские ворота, как ревущая волна, ворвалась в монастырь, как разлилась она по нем и все залила собою…
Скоро из-за черных клобуков показались зловещие лица. Над всеми высилась седая голова с длинною косою и рогаткою в руке. Показались дреколья, шесты, рогатины, ружья… Это облава, это бешеного волка ловят в лесу… Нет, это вошли в церковь защитники Богородицы… Вошли — и ни с места: служба идет, службу нельзя прерывать, грешно…
Амвросий видит все это и не может отвести глаз от седой головы великана с косою… Это Голиаф, только седой, вставший из своей могилы… И Голиаф смотрит на Амвросия, глаза их встречаются…
Служба не может идти дальше: и священник, и дьякон, и клир захлебываются слезами…
Амвросий подходит к жертвеннику, падает перед ним и, подняв руки, громко молится:
— Господи! Остави им, не ведят бо, что творят… Боже правый! Не введи их в напасть, но отврати стремление их, и яко же смертию Ионы укротися волнение моря, тако смертию моею да укротится ныне волнение сего свирепствующего народа… Боже! Боже!
Потом он берет сосуд и приобщается. А те ждут, пущай-де кончит… Вся церковь тихо рыдает…
Кончил, уходит куда-то… скрывается… Ох, уйдет… ускользнет из рук…
— Нет, не ушел!.. — Сапоги, лапти! Босые ноги! Дреколья, рогатины, все повалило в алтарь, все ищет его…
Нашли.
— Сюда! Сюда, братцы! Здесь он!
— А! Ты Богородицу велел грабить, — сипло говорит великан с сивой косою и ударом кулака сшибает с несчастного клобук; блеснули седые волосы…
— Да это не он! — кричит кто-то. — У него черные волосы, а этот седой…
— Я, дети мои, я, Амвросий архиепископ.
— A-а! Так это ты! Иди же на суд!
И огромная рука великана вцепляется в седые волосы мученика, валит его на пол и волочет из церкви… Голова стучит об пол, об ступеньки амвона, ни стона, ни звука жалобы… Волокут мимо образа Донской Богородицы…
— Дети мои! Подождите…
— Чего тебе?
— Дайте приложиться к образу Богоматери…
Страшная рука выпускает волосы. Мученик встает и целует икону… Волосы прядями падают ему на лицо, он их откидывает назад…
— Я заплету тебе их! — И седые волосы опять в безжалостной руке, опять голова колотится об пол, об церковный порог, об чугунную плиту, и опять ни стона, ни звука жалобы…
— А! Молчит! И над колотящеюся об пол седою головою поднимается чья-то дубина.
— Не бей здесь! Не место, храм вишь…
Выволокли на паперть…
— Здесь можно! — И чей-то кулак бьет по виску несчастного.
— Не трожь! В ограде нельзя, негоже…
— За ограду! За ограду тащи! — ревут голоса. — За ограду долгогривого!
А в ограде делается что-то страшное. Келейник архиепископа, тот добродушный запорожец-служка, который предлагал Амвросию переодеться, увидав, что по двору волокут его, волокут его владыку, диким туром ринулся на толпу, сбил с ног и искалечил десятка два москалей, но далее не мог пробиться сквозь сплошную массу тел с дубьем и рогатинами… Он заплакал… Толпа кинулась было на него, науськиваемая «гулящим попиком», но запорожец, схватив попика за косицу и подняв его на воздух, стал отмахиваться им как дубиною, колотя направо и налево поповскими ногами в стоптанных сапожишках…
— Ай-ай! Мотри, братцы, хохол-то, хохол-то — ай-ай!
— Это он батюшкой-то, отцом Акинфием!
— Ай-ай! Вот дьявол! Вот
